В четверг вечером, в кафешантане “Сальве”, в роскошно отделанных залах шла грандиозная программа. “Всемирно известная труппа жонглеров “10 арабов”! Величайший феномен XX века Стэнс — Загадочно! Непостижимо! Чудовищно! Стэнс — человек-загадка. Поразительные испанские акробаты Инас! Брезина — дива из парижского театра Фоли-Бержер*! Сестры Драфир и другие номера”.

Сестры Драфир, их было трое, метались по крохотной сцене, задник которой изображал Версальский вид, и с волжским акцентом пели:

Пред вами мы, как птички,
Ловко порхаем здесь,
Толпа нам рукоплещет,
Бомонд в восторге весь.

Исполнив этот куплет, сестры вздрогнули, взялись за руки и под усилившийся аккомпанемент рояля грянули что есть силы рефрен:
Мы пор-хаем,
Мы слез не знаем,
Нас знает каждый всяк –
И умный, и дурак.

Отчаянный пляс и обворожительные улыбки трио Драфир не произвели никакого действия на передовые круги старгородского общества. Круги эти, представленные в кафешантане гласным городской думы* Чарушниковым с двоюродной сестрой, первогильдийным купцом* Ангеловым, сидевшим навеселе с двумя двоюродными сестрами в палевых одеждах, архитектором управы, городовым врачом, тремя помещиками и многими, менее именитыми, людьми с двоюродными сестрами и без них, проводили трио Драфир похоронными хлопками и снова предались радостям “семейного парадного ужина с шампанским Мумм (зеленая лента) по 2 рубля с персоны”.

На столиках в особенных стопочках из “белого металла бр. Фраже”* торчали привлекательные голубые меню, содержание которых, наводившее на купца Ангелова тяжелую пьяную скуку, было обольстительно и необыкновенно для молодого человека, лет семнадцати, сидевшего у самой сцены с недорогой, очень зрелых лет двоюродной сестрой. Молодой человек еще раз перечел меню: “Судачки Попьет. Жаркое цыпленок. Малосольный огурец. Суфле-глясе Жанна Д’Арк. Шампанское Мумм (зеленая лента). Дамам — живые цветы”, — сбалансировал в уме одному ему известные суммы и робко заказал ужин на две персоны. А уже через полчаса плакавшего молодого человека, в котором купец Ангелов громогласно опознал переодетого гимназиста, сына бакалейщика Дмитрия Маркеловича, выводил старый лакей Петр*, с негодованием бормотавший: “А ежели денег нет, то зачем фрукты требовать. Они в карточке не обозначены. Им цена особая”. Двоюродная сестра, кокетливо закутавшись в кошачий палантин с черными лапками, шла позади, выбрасывая зад то направо, то налево и иронически подергивая плечами. Купец Ангелов радостно кричал вслед опозоренному гимназисту: “Двоечник! Второгодник! Папе скажу! Будет тебе бенефис!”

Скука, навеянная выступлением сестер Драфир, исчезла бесследно. На сцену медленно вышла знаменитая мадемуазель Брезина с бритыми подмышками и небесным личиком. Дива была облачена в страусовый туалет. Она не пела, не рассказывала, ни даже не танцевала. Она расхаживала по сцене, умильно глядя на публику, пронзительно вскрикивая и одновременно с этим сбивая носком божественной ножки проволочные пенсне без стекол с носа партнера — бесцветного усатого господина. Ангелов и городской архитектор, бритый старичок, были вне себя.

— Отдай все — и мало! — кричал Ангелов страшным голосом.

— Бис! Бис! Бис! — надсаживался архитектор.

Гласный городской думы Чарушников, пронзенный в самое сердце феей из Фоли-Бержер, поднялся из-за столика и, примерившись, тяжело дыша, бросил на сцену кружок серпантину. Развившись только до половины, кружок попал в подбородок прелестной дивы. Фея еще больше заулыбалась. Неподдельное веселье захватило зал. Требовали шампанского. Городской архитектор плакал. Помещики усиленно приглашали городового врача к себе на охоту. Оркестр заиграл туш…

В момент наивысшей радости раздались громкие голоса. Оркестр смолк, и архитектор — первый, обернувшийся ко входу, сначала закашлялся, а потом зааплодировал. В залу вошел известный мот и бонвиван, уездный предводитель дворянства* Ипполит Матвеевич Воробьянинов, ведя под руки двух совершенно голых дам. Позади шел околоточный надзиратель* в шинели и белых перчатках, держа под мышкой разноцветные бебехи, составлявшие, по-видимому, наряды разоблачившихся спутниц Ипполита Матвеевича.

— Не губите, ваше высокоблагородие! — дрожащим голосом говорил околоточный. — По долгу службы…

Голые дамы с любопытством смотрели на окружающих невинными глазами. В зале началось смятенье. Не пал духом один лишь Ангелов.

— Голубчик! Ипполит Матвеевич! — дико умилился он. — Орел! Дай я тебя поцелую. Оркестр — туш!!!

— По долгу службы, — неожиданно твердо вымолвил околоточный, — не дозволяют правила!

— Што-с? — спросил Ипполит Матвеевич тенором. — Кто вы такой?

— Околоточный надзиратель шестого околотка, Садовой части, Юкин.

— Господин Юкин, — язвительно сказал Ипполит Матвеевич, — сходите к полицмейстеру* и доложите ему, что вы мне надоедали. А теперь по долгу службы составьте протокол.

И Ипполит Матвеевич горделиво проследовал со своими спутницами в отдельный кабинет, куда немедленно ринулись встревоженный метрдотель, сам хозяин “Сальве” и совершенно одичавший купец Ангелов.

Событие это, взволновавшее передовые круги старгородского общества, окончилось так же, как оканчивались все подобные события: 25 рублей штрафу и статейка в местной либеральной газете “Общественная мысль” под осторожным заглавием “Приключения предводителя”. Статейка была написана возвышенным слогом и начиналась так:

“В нашем богоспасаемом городе что ни событие, то:

— Сенсация!

И, как нарочно, в каждой сенсации замешаны именно:

— Влиятельные лица…”

Статья, в которой упоминались инициалы Ипполита Матвеевича, заканчивалась неизбежным: “Бывали хуже времена, но не было подлей”* — и была подписана популярным в городе фельетонистом Принцем Датским*. В тот же день чиновник для особых поручений при градоначальнике позвонил в редакцию и, с устрашающей любезностью, просил господина “Принца Датского” прибыть в канцелярию градоначальника к 4 часам дня для объяснений. Принц Датский сразу затосковал и уже не смог дописать очередного фельетона о подозрительной затяжке переговоров по сдаче городского театра под спектакли московского опереточного театра. В назначенное время венценосный журналист сидел в приемной градоначальника и, смущаясь, думал о том, как он, заикающийся настолько, что его не смогли излечить даже курсы профессора Файнштейна*, будет объясняться с градоначальником, человеком вспыльчивым и ничего не понимающим в газетной технике. Градоначальник говорил, презрительно растягивая слова и с особенным удовольствием всматриваясь в синеватое лицо Принца Датского, который тщетно силился выговорить необыкновенно трудные для него слова: “Ваше высокопревосходительство”. Беседа кончилась тем, что градоначальник поднялся из-за стола и сказал:

— Для вашего спокойствия рекомендую о таких вещах больше не заикаться.

Принц Датский, успевший одолеть к этому времени слова: “Ваше высокопревосходительство” — зашипел особенно сильно, позволил себе улыбнуться и, почти выворачиваясь наизнанку от усилия, вытряхнул из себя ответ:

— Т-т-то-те-т-так я же в-в-в-ообще з’-аикаюсь!

Остроумие Принца было оценено довольно дорого. Газета заплатила 100 р. штрафу и о следующих похождениях Ипполита Матвеевича уже ничего не писала.

И повадились Козлы каждый день в том лесу сходиться. С утра заберутся и до вечера дерутся. Бородами мотают, рогами бодают, ногами брыкают. Пыль столбом стоит, шерсть клочьями летит. А из-за чего у Козлов с утра до вечера бой идет – и сами Козлы не знают.

Прослышали серые Волки про козлиную повадку – каждый день в лес на драку приходить.

Раз только сошлись Козлы, только что уставились лбами, чтоб за драку приняться, – глядь: идут Волки целой стаей, хотят Козлов поймать, на куски разорвать. Испугались Козлы, лихие драчуны, стали прятаться: один залез под мостик, другой на дуб забрался, а третий в куст под листья забился.

Пришли Волки и говорят:

- Вот сейчас тут были Козлы, да, видно, убежали. Пойдемте, братцы, по домам; в другой раз их поймаем.

Тот Козел, что под мостиком сидел, не выдержал, откликается:

- Как же! Так мы и придем сюда в другой раз!

Тут его Волки цап-царап… А другой Козел – с дубу, как сдуру:

- Так тебе, – говорит, – дураку и надобно!

Кинулись Волки к дубу и давай прыгать, чтоб Козла за задние ноги схватить, – передними-то он за сук зацепился да так и висит. А третий Козел высунул голову из куста и дразнится:

- Эх, не допрыгнуть! Ну-ка, еще повыше!…